Сумеречный Макс (darkmeister) wrote,
Сумеречный Макс
darkmeister

Восставшие из оттуда
Третья простоквашинская эпопея

Часть третья и последняя


Но мы совсем забыли про Шарика. За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, полной и интересной жизни? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе, как поживает наш герой!
Существование Шарика сложно было назвать счастливым. Нет, после нищенского простоквашинского прозябания работа и зарплата крымского экскурсовода являла для бедного пса верх мечтаний. Съеденная древнеегипетская мумия поселила в душе Шарика веру в великого Ра и, соответственно, покой. Но неделя новолуния перечёркивало всё это.
В новолуние в Шарике просыпался зверь. Нет, не так. ЗВЕРЬ.
О, своих экскурсантов Шарик не трогал! Он был хитёр и осторожен. Он подстерегал посторонних туристов, крался за ними на мягких лапах, прижимаясь к земле и сливаясь цветом с горным подлеском. Ни звука не слышал несчастный, отставший от группы, ни шороха, вплоть до той секунды, когда на его горле сжимались острые клыки. А ровно в полночь над крымскими горами нёсся зловещий вой, и слышались гимны Нергалу, исполняемые на древнешумерском с ужасным собачьим акцентом…
А когда серп луны утолщался, Шарик ужасался тому, что натворил. И начинал яростно молиться светлому Ра, и каяться головой об сталактиты, и стыдливо прятать обглоданные скелеты по неисследованным пещерам, которых в Мангуп-Кале было предостаточно.
Золотые украшения, в избытке встречавшиеся на бывших экскурсантах, домовитый Шарик заботливо складывал в мешок. Весной он рассчитывал толкнуть их администрации Ялтинского краеведческого музея, выдав их за скифское золото, якобы самолично накопанное им в скифских же курганах. Но судьба распорядилась иначе.
Крымскую милицию лихорадило. Неизвестный маньяк зверствовал в горах и поимке не поддавался. О ситуации было доложено в Москву. Неизвестно, на какие структуры вышло московское начальство, но меры были приняты.
Спустя два дня Шарик выслеживал очередную добычу. Среди экскурсантов он, к своему удивлению, увидел нескольких иностранцев в строгих монашеских одеяниях. Что-то не понравилось Шарику в этих монахах. То ли слишком неумело носимые рясы, то ли серебряные болты для арбалета, которые были у каждого под рукой, то ли грация движений, выдающая элитных бойцов. Краем прижатого уха Шарик услышал обрывок разговора:
- Мы должны найти этого пса, брат Хельсинг. Ложные боги помогают ему убивать безнаказанно.
- Не извольте беспокоиться, монсеньор. Его логово в здешних пещерах. Скоро мы найдём его, и да свершится заслуженное аутодафе!
Шарик не понял, что означает "аутодафе". Но он ориентировался на интонацию, с какой эти слова были произнесены. Гадливо улыбаясь, он отполз в сторонку и схватив свой мешок с золотом, на всех четырёх припустил в Ялту.

Прошлой ночью путь совсем не святой троицы к логову Матроскина пролегал через район, в котором располагалось небезызвестное многим ялтинцам и гостям города заведение мадам Жу-Жу. Под скромной вывеской «Номера гостиничного типа» находился самый настоящий бордель. Ялтинские жулики уговорили уже почти не вяжущего лыка папу дяди Фёдора зайти (буквально на минуточку) поздороваться с девочками. Результат был предсказуем - старые пройдохи, договорившись с мадам, предоставили папе в качестве подарка на день рождения знойную негритянку, от которой уставший, но донельзя счастливый оборотень вылез только на вторые сутки. Сами Рабинович и Шмульке, помня своё обещание доставить волка к коту (или наоборот), дожидались его в холле заведения, сидя на подпрыгивающем чемодане, из которого доносились сдавленные проклятия на человеческом и кошачьем языках.
Довольно ухмыляющийся папа дяди Фёдора стиснул чемодан в объятиях, и позвал расцарапанных друзей к столу. Как только они разлили по первой...
Увы. К их большому сожалению, в помещении очень некстати возник сиреневый вихрь. Порыв ветра от открывшегося портала сбил бокалы, оросив освежающим коньячным дождём помятые лица собутыльников.
Скалка в руках мамы дяди Фёдора ещё не обрела чёткость, как Шмульке с Рабиновичем испарились не хуже тараканов на ночной кухне, успев, однако, шепнуть волку на ухо: «Потом обязательно встретимся!»
- Тааааак... - зловеще протянула ведьма. - Значит, опять бухаем, да с самого утра? Где наш потерянный сын, Астарот тебя побери? (далее следует непереводимая игра слов с использованием терминов прикладной демонологии).
- Милая, так ведь вот он! - вклинившись в угрожающий смести его в море словесный поток, папа дяди Фёдора робко ткнул пальцем в чемодан.
- Ты запихнул нашего сына в вонючий чемодан?
От полыхающего взгляда мамы чемодан рассыпался на кусочки. На полу сидел Матроскин, тупо хлопая глазами.
- Ты куда мальчика дел, животина помойная? – рявкнула ведьма.
- Мамочка… я так соскучился… - донёсся из Матроскина голос дяди Фёдора.
Ведьма ахнула, схватила Матроскина в охапку и принялась расспрашивать дядю Фёдора о всех его приключениях.

Шарик стоял на одной из улиц Ялты и, крепко прижимая к груди мешок с золотом, размышлял, как быть дальше. Уехать куда-нибудь? В Сибирь? Рисковать появиться на вокзале или пробираться пешком по ночам? Сейчас надо толкнуть пару побрякушек…
Пёс двинулся по улице, высматривая ближайший ломбард. Внезапно он остановился и пригнулся к земле. В ноздри ударил очень знакомый запах одного очень знакомого кота.
- Матроскин? – удивлённо пробормотал Шарик. – Вот с кем надо посоветоваться, хоть и вредный он…
Шарик пригнулся к асфальту ещё сильнее и двинулся по следу. Через час нюх привёл его к дверям заведения, над которыми висела скромная вывеска «Номера гостиничного типа». В холле слышались звуки скандала, в которых Шарик радостно узнал столь хорошо знакомые ему голоса. Он решительно толкнул дверь.
Почти воссоединившееся семейство повернулось на скрип петель.
- О, блудный сын вернулся! – заметил Матроскин голосом дяди Фёдора. – Значит, сначала откалываемся от коллектива, а потом приходим прощения просить?
– До чего вредное животное! – буркнул Шарик.
– Ты про кого говоришь? – удивился папа дяди Фёдора, нависая над Шариком. – Позволь узнать?
– Про кота я говорю. Такая сволочь! – ответил Шарик, бегая глазами.
- От сволочи слышу! – не остался в долгу Матроскин.
– И как такую сволочь в Ялту допускают? – хмуро продолжил Шарик, покачивая головой.
– Ну мало ли кого туда допускают, - двусмысленно заметила мама.
- На себя посмотри! - добавил кот.
Пёс дёрнулся было на выход, но был остановлен рыком оборотня:
- Стоять-бояться! Ты где, собачий сын, шлялся? Почему дядю Фёдора не уберёг? Отвечать, не задумываться!
Шарик, поджав хвост, подошёл к папе дяди Фёдора.
– Бить будете, папаша?
- Я буду, - нехорошо улыбнувшись, пообещала ведьма. – Почему ребёнка бросил, а, передвижной блохоноситель? Ты сторожевая собака или хрен в репьях, я тебя спрашиваю?!!!
- Я занят был, - виновато сказал Шарик, протягивая маме дяди Фёдора мешок с награбленным рыжьём. – У меня… это… помрачение было, вот!
Мама дяди Фёдора заглянула в мешок, удивлённо приподняла брови, сказав: «Однако!», и хозяйственно прибрала мешок в свою сумочку.
- Прощаем поганца? – поинтересовался папа дяди Фёдора.
- Да чего уж теперь, - махнула рукой ведьма. – Пусть живёт. Кстати, раз все в сборе, предлагаю возвращаться домой.
Сиреневый вихрь закружился в холле, втягивая в себя всё семейство. Из вихря внезапно высунулась папина рука и цепко ухватила со стола недопитую бутылку коньяка. Вихрь замерцал и растворился в воздухе вместе с пассажирами.

Семья вернулась домой и постаралась жить незаметно. Впрочем, это у них плохо получалось.
Соседи по дому давно уже заметили исчезновение вежливого доброго мальчика, но выяснять подробности не решились. Надо сказать, что квартира эта — N 50 — давно уже пользовалась если не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией. Хозяйка квартиры, иногда выходящая гулять во двор с котом, беседовала с ним, как с человеком, в полнолуние с балкона доносился волчий вой, а на звонки в дверь квартира отвечала «КТО ТАМ?» таким инфернальным басом, что у звонящего пробегала холодная дрожь по позвоночнику, и рука вяло падала, не в силах нажать звонок ещё раз. Нехорошая это была квартира.
Ушлый Матроскин давно наловчился имитировать голос дяди Фёдора. Пользуясь моментом, когда тот внутри него спал, Матроскин запрыгивал к маме дяди Фёдора на колени и говорил:
- Мам, ты знаешь, так сметанки захотелось…
Ведьма подхватывалась в магазин и через пять минут перед Матроскиным стояла здоровенная миска сметаны. Или связка сарделек. Или полкило осетрины… Первой свежести, между прочим!
Впрочем, однажды дядя Фёдор проснулся в тот момент, когда окабаневший кот наворачивал второй литр сливок.
- Матроскин, а тебе не поплохеет? – участливо спросил дядя Фёдор.
Матроскин побледнел и попытался прикинуться ветошью.
- Не поняла, - сказала мама дяди Фёдора. – Ты же сам попросил, сынок.
- Я? – удивился дядя Фёдор. – Терпеть не могу сливки.
- Так, - сказала всё понявшая ведьма. – Сейчас я буду кого-то убивать.
Разумеется, никто ценного Матроскина не убил, но по ушам он в этот вечер получил знатно.
Шарик добровольно вызвался охранять двор. Через пару месяцев местные бомжи обходили этот дом за три квартала. Слишком правдоподобны были слухи о найденных в помойке обглоданных скелетах. Милиция особо не парилась, поскольку заявлений никто не подавал, а сытый и довольный Шарик возвращался под утро домой и сладко дрых на половичке. Нехорошая это была квартира, повторю ещё раз…

Прошло полтора года.

Было семь часов знойного вечера на Воробьёвых горах, когда папа дяди Фёдора кое-как проспался на коврике возле дивана, зевнул, почесался и одну за другой вытянул свои ноги, чтобы прогнать из них остаток тяжести. Мама дяди Фёдора дремала, опустив голову на руки, и луна светила в окно квартиры, где жила вся семья.
Мебели в комнате было немного. У окна стоял массивный стол, накрытый ветхой серой скатертью с бахромой, перед столом – колченогий табурет. Возле голой стены помещался обширный диван, на другой стене, заклеенной разнокалиберными обоями, была вешалка с какой-то рухлядью (ватники, вылезшие шубы, драные кепки и ушанки). В комнату вдавалась большая русская печь, сияющая свежей побелкой, а напротив в углу висело большое мутное зеркало в облезлой раме. Пол был выскоблен и покрыт полосатыми половиками.
Раздался робкий звонок.
- КТО ТАМ? - жутким басом проревел галчонок Хватайка.
От его голоса дрожь прокатилась по всему дому. Возвращение с того света здорово изменило галчонка...
Никто не ответил. Напротив, послышался цокот женских каблучков, стремительно удаляющихся вниз по лестнице.
Мама открыла дверь. В дверном проёме виднелся маленький тёмный силуэт.
В прихожей зашелестели обои. Папа присел, собираясь броситься на добычу. Потом, если бы вы наблюдали за ним, вы увидели бы самую удивительную вещь на свете: папу, остановившегося на половине прыжка. Еще не увидав, на что он кидается, папа прыгнул и в ту же минуту постарался остановиться. Вследствие этого он поднялся на четыре или пять футов от паркета и упал на задницу, почти на то самое место, с которого начал нападение.
- Негритёнок, - коротко сказал он. - Негритянский детёныш! Смотри.
Как раз против папы, держась за дверной косяк, стояла маленькая, одинокая негритяночка в одной набедренной повязке и крутящая в замурзанных ручонках мятый листок бумаги. Она посмотрела прямо в глаза папе и засмеялась.
- Так вот он какой, негритянский детеныш, - сказала мама дяди Фёдора. - Я никогда не видала их. Дай-ка его сюда.
Папа, привыкший переносить своих детей, в случае нужды может удержать свежее яйцо, не разбив его, а потому, хотя руки папы схватили ребенка за плечики, ни один его коготь не оцарапал кожи маленькой девочки. Папа дяди Фёдора осторожно поставил гостью в середине прихожей.
- Какая маленькая! И какая смелая, - мягко сказала мама дяди Фёдора.
- И как она здесь оказалась? – поинтересовался разбуженный кот Матроскин.
Девочка снова засмеялась. Мама дяди Фёдора аккуратно вынула у неё из руки листок и, развернув, впилась в него глазами. Папа дяди Фёдора заглянул ей через плечо и ноги его подкосились.
Изящным почерком на надушенной бумаге значилось:
"Милый, ты был тогда великолепен. Я никогда не забуду эту ночь. Перед тобой плод нашей любви, позаботься о ней. Навеки твоя знойная Мулагунга.".
- И как это понимать? - с тихим шипением спросила мама дяди Фёдора.
Волк, сидевший на отбитой заднице, не смог произнести ничего кроме сакраментального:
- Ик!?
- Я, кажется, догадываюсь, - сказала ведьма. – Там, в Ялте, год назад, когда ты якобы искал сына…
Голос её звучал спокойно. Таким тоном спокойно разговаривает палач, перебирая в руках неприятного вида инструменты, некоторые из которых заботливо раскалены заранее…
В руке ведьмы стала материализоваться скалка.
Папа дяди Фёдора тихонько завизжал.
Скалка в руках мамы сменилась на тупую ножовку.
- Сначала я отпилю тебе хвост, - голосом, плавящим бетон, сказала мама дяди Фёдора. – Потом то, что рядом. Не спеша. Сперва левое, потом правое… А потом…
- Я ЭТО СЪЕМ! – гулким басом добавил галчонок Хватайка и раскатисто рассмеялся.
Папа дяди Фёдора завыл в ужасе.
- Дорогая, это было мимолётное увлечение! Я её давно забыл!!!
- О своих причиндалах тоже можешь забыть, - сверлящим голосом заметила ведьма.
Маленькая негритяночка, про которую все забыли, снова засмеялась. Смех её звучал пусто и равнодушно.
Мама дяди Фёдора вздрогнула и отложила ножовку. Она подошла к девочке, присела и вгляделась ей в глаза.
- У неё нет души! – удивлённо сказала ведьма.
- Моя душа в тот момент была только с тобой, дорогая! – торопливо вклинился оборотень.
- Сгинь! – коротко велела мама дяди Фёдора.
Волк не заставил себя долго просить и забился под диван.
- Сыночка! – позвала мама дяди Фёдора дядю Фёдора. – Ты понял, что я хочу сделать?
- Не надо!!! – заорали Матроскин и дядя Фёдор одновременно.
- Надо! – постановила мама дяди Фёдора. – Где мы ещё тело без души найдём? Матроскин, иди сюда, сейчас мы из тебя дядю Фёдора выковыривать будем.
Матроскин в ужасе забегал по стенам. Шарик и Хватайка подло его предали, приняв самое живое участие в охоте.
Через пять минут Матроскин лежал в унизительной позе морской звезды, приклеенный к полу двусторонним скотчем, а мама дяди Фёдора деловито вычерчивала вокруг него кетчупом пентаграмму. Подумав, она расставила в углах рисунка горящие свечки, включила мигающую новогоднюю гирлянду и врубила на полную мощность «Раммштайн». Достав из шкафа старую футболку дяди Фёдора, она напялила её на негритяночку и посадила девочку рядом с Матроскиным, после чего выключила в комнате люстру.
Глаза ведьмы засветились. Она стала раскачиваться, бормоча под нос какие-то странные вирши:
- В кругу облаков высоко чернокрылый воробей, трепеща и одиноко, парит быстро над землёй…
В ушах всех присутствующих стал нарастать звон. Матроскин завизжал. Над его телом возникло смутное грязно-жёлтое свечение, постепенно принимая антропоморфную форму…
- Он летит ночной порой, лунным светом освещённый, и, ничем не удручённый, всё он видит под собой…
Свечение стало окутывать безучастно сидящую негритяночку.
- Мама! Я не хочу в девчонку! – орал из Матроскина дядя Фёдор.
- Гордый, хищный, разъярённый, и летая, словно тень, глаза светятся как день! - завершила заклятие мама дяди Фёдора, грохнув об пол цветочную вазу.
Вспыхнула люстра, «Раммштайн» стих, приклеенный к полу Матроскин лежал без сознания, негритяночка с изумлением рассматривала свои руки.
- Мам, у тебя совесть есть? – взвыла она.
- Сыночек! – завопила ведьма, кидаясь в пентаграмму и подхватывая девочку на руки. – А подрос-то как! То есть не очень… А похорошел как! А загорел-то!
Дядя Фёдор выдал сквозь сжатые зубы что-то такое, что дети обычно своим родителям не говорят, боясь ремня. Мама пропустила это мимо ушей и потащила дядю Фёдора в ванну.

ЭПИЛОГ

Дядю Фёдора отмывали четыре часа, истратив все запасы маминого шампуня и папиного хозяйственного мыла, безуспешно надеясь сделать чёрную девочку ну хотя бы мулаткой… При этом милая девочка загибала такие коленца, услышав которые боцманы и строители чувствовали себя воспитанницами Смольного института и ровными колоннами шли на перекур в очень дальнюю сторонку.
Подслушивающая под дверью соседка Аннушка по прозвищу "Чума" перекрестилась и подумала: "Да, уж действительно квартирка номер пятьдесят! Недаром люди говорят! Ай да квартирка!"
- Не оттирается, - грустно сказала мама дяди Фёдора, выйдя из ванной. – Я думала, хоть до приятной смуглости отмыть.
- Ну и ладно, - сказал амнистированный по случаю возвращения сына папа дяди Фёдора. –Садитесь лучше чай пить. У меня уже всё на столе.
Все сидели за столом, пили чай с конфетами и весело вспоминали свои страшные приключения. Дядя Фёдор, кажется, смирился со своим новым телом, здраво рассудив, что теперь ему ещё пять лет можно не думать о школе. Мама время от времени всхлипывала, беспрестанно обнимая вновь обретённого сына... вернее, дочку... или всё-таки сына... в общем, маме было уже всё равно. Летом все решили ехать в Простоквашино, доводить до ума участок.
- А ведь Печкин моего Гаврюшу убил, - неожиданно вспомнил хозяйственный Матроскин.
- А Печкина вашего мы ещё обязательно разъясним! - сказал папа. - Мало не покажется.
Все согласно кивнули и заговорили о будущем. И лишь периодически дёргающийся глаз несчастного Матроскина намекал на то, что это ещё не конец истории...


Авторы благодарят за некоторое участие в написании опуса и выражают надежду на дальнейшее сотрудничество нижеперечисленных товарищей:
М.А. Булгаков
И.А. Ильф
Е.П. Петров
Л. Кэрролл
Э.М. Ремарк
А. и Б. Стругацкие
Д.Р. Киплинг

Tags: простоквашинский гон
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 128 comments